Nevem. Онкология творчества.

Весна растопила мое сердце, а я вчера не смог уговорить полярную ночь остаться у меня. Она сказала, что стесняется того, что пришла без своего сияния, и ей будет просто не удобно. Значит просыпаться в одиночестве.

Ах, если б Моя Госпожа была со мной, мне не пришлось бы спать с холодом севера. Я грелся б путаясь в её волосах, слушая как ровно и красиво бьется её сердце…

Раздался звонок будильника, а я не проснулся. Завести будильник в последнее время стало частью ритуала отхода ко сну, а вот будить меня у этого механизма так и не получалось. Даже трубачам приходилось трижды целовать холодный утренний метал, чтобы мои глаза открылись. Сегодня же им пришлось протрубить четырежды, и осыпать меня корицей, прежде чем я пробудился. Но я встал, с трудом поднялся, стряхнул с себя пряности, и прошел в гостиную.

На столе стояла кружка с недопитым кофе, недокуренная сигарета в пепельнице. Новости по телевизору были прерваны экстренным выпуском вайомингского инцидента. Я выключил звук. Змеетелый-львоголовый друг сварил мне кофе, и я поджег сигарету от его сигареты, я хотел было поприветствовать его, но он скрылся в кухне и начал готовить завтрак.

Позавтракав глазуньей, принялся разбирать письма, написанные на лоскутках бумаги, вырванных из записных книжек, утренних газет, библиотечных книг. Почти все они до безумия кратки, и состоят из одного тире. У кого-то длиннее, у кого-то короче. Но, это все что есть у них между двумя датами.

Я зашел в ванную, и шестикрылые, не ожидавшие моего столь раннего визита прикрыли свои нежные тела белоснежными крыльями. Парой крыльев ноги, парой крыльев грудь и парой крыльев, словно девицы узревшие непристойность, лицо. Я зашел в душевую кабинку, задернул занавеску, но не включил воду. Я слушал как шумят соседи, веселятся. Играют с детьми. А мои дети… у меня есть сын, и тот не живет со мной. Он остался с Моей Госпожой. А она… Она знала, что никакого мира вокруг не существует, есть только её собственное отражение в нем, и она была так прекрасна, что влюбилась в свое отражение. А я оказался зеркалом, пусть главным, но всего лишь зеркалом. Я хотел бы разбиться, но боялся поранить её осколками. И я потускнел, настолько, что она выбросила меня. Разбили меня уже другие люди, и разобрали на осколки.

Через час над этим городом на горе взойдет солнце. Рассвет в городе-порно-звезде, в городе в который входят напоказ и выходят с нервным расстройством, самый красивый рассвет во вселенной. Кровь солнечного света в пыль стен. А я — единственный, кто видел все рассветы этого города: рассветы — праздничные феерверки, и рассветы — сияния войн, рассветы — занавесы, и рассветы — саваны. И ни одного рассвета с Моей Госпожой. Зато завтра будет рассвет с моим сыном. И это будет одним из его последних рассветов, он обречен, болен спидом.

Там, под моим балконом, набережная бездны и молодые пары прогуливаются безмятежно, беседуя о любви. Они останавливаются, чтобы посмотреть на рассвет. Нет ничего красивее на свете падающего в бесконечность Солнца.

А я смотрел на прохожих, и заметил его, он был светлым бликом на поверхности толпы. Но на белой футболке, так выделявшей его, появилось красное пятно. Прохожий остановился, словно задумался о чем-то на мгновение, взглянул на пятно, которое уже смывала вода вытекающая из раны, и упал лицом, вниз. А потом стрелка, он как раз вставал со ступенек, ведущих к бездне. Стрелок откинул винтовку и нырнул с головой в черную пустоту, не оставив даже брызг после себя.

Я выбежал из квартиры, подпевая эху голоса из радиоприемника: «Смотрите на меня, я почти Герострат…». Над моей головой облака-овечки. Я хотел бы взлететь к ним. Хотел бы быть небесным пастухом, но сейчас мне хотелось обнять сына, и забыть о нем. И я пошел на север, туда где у домов есть не только безликие номера, но и имена.